«Демон — это я!»

Интервью с актером Амбарцумом Кабаняном

01_«Демон — это я!»

К открытию выставки работ Михаила Врубеля в Новой Третьяковке банк ВТБ снял «Культурный гид», где проводником стал актер театра «Мастерская Петра Фоменко» Амбарцум Кабанян. Мы поговорили с ним о связи с Врубелем, любви к живописи и актерской карьере.

— Расскажите про работу над «Культурным гидом».

— Мне позвонили из театра и сказали, что ищут Врубеля. Я поднялся в кабинет к директору, мне рассказали историю, и я, конечно, сразу согласился, потому что Врубель, как мне кажется, это я. Не сам Врубель, а его «Демон».

— Какие у вас впечатления от выставки?

— С Врубелем и его «Демоном» у меня связана личная история. Когда я приехал в Москву поступать в ГИТИС, Евгений Борисович Каменькович, как только меня увидел, сразу назвал демоном: «Демон, ко мне поступает демон». Все абитуриенты тоже стали называть меня демоном: «А, ты тот самый демон, который поступает к Каменьковичу»? А я не мог понять, что они имеют в виду, может, у меня лицо какое-то демоническое… А потом понял, что Каменькович говорил про «Демона» Врубеля. А теперь, 15 лет спустя, я встречаюсь с Врубелем тет-а-тет в Третьяковке. Это было невероятно прекрасно, особенно основной зал, где висят все три «Демона».

Выставка мне очень понравилась, хотя и «Демона», и другие работы Врубеля я уже видел много раз. Но тут сосредоточилось все — и жизнь, и смерть, и рождение. Когда я был там впервые, то обошел выставку три раза, не мог уйти.

— А когда вы познакомились с творчеством Врубеля?

— Когда поступал, тогда и познакомился. Пошел в Третьяковку посмотреть на себя. Я подошел к картине и понял: да, это я, он меня писал, только меня тогда не было рядом, и он писал то, что было в голове. А еще его «Гадалка» — это копия моей мамы. Когда мама приезжала ко мне в гости, я ее тоже отвел в Третьяковку и сказал, что женщина на картине похожа на нее. Она согласилась.

— А есть у вас, помимо «Демона», какая-то любимая картина Врубеля?

— Я очень люблю «Гадалку», наверное, потому что она похожа на маму, что-то в ней есть прекрасное и загадочное. Еще мне очень понравились его наброски карандашом. Для меня это стало открытием, потому что не было ассоциации Врубеля и карандаша. А на втором этаже висят его работы карандашом, но цветные, как будто ребенок рисовал. Это очень грустно и страшно: после всех «Демонов», его жены — и детские рисунки. Что же у него было в голове…

«Раковина» тоже невероятная, особенно эта история, когда он говорит, что не собирался писать царевен. И когда ты знаешь эту информацию, совершенно по-другому смотришь на работу. У человека действительно был порыв написать то, что у него внутри колышется. Оказывается, в этом перламутре ему видятся царевны.

02_«Демон — это я!»
Фото со съемок видеоэкскурсии «Культурный гид» по экспозиции выставки «Михаил Врубель» в Государственной Третьяковской галерее

— Вы сами тоже увлекаетесь живописью. Расскажите, откуда пошло увлечение, какие у вас здесь ориентиры?

— Краски я купил на четвертом курсе, но рисовать любил с детства. Тогда начались дипломные спектакли, стало понятно, как все дальше будет, и мне захотелось чего-то еще, какого-то творчества. Поэтому купил краски и начал рисовать маленькие картинки, почувствовал себя художником.

Когда я поступил в театр, то познакомился с Ларисой Герасимчук, она работает гримером, и она художник. Я показал ей свои работы, тогда я уже пробовал писать портреты. Она сказала: «Ты большой молодец, но...». И это «но» меня осадило.

Лариса начала меня поправлять, направлять, учить. Это происходило онлайн: я сидел у себя дома, она — у себя, я рисовал, фотографировал результат и отправлял ей. Лариса комментировала, что, например, глаз ушел в сторону, надо двигать глаз, двигать ухо, а тут рот кривой. Потом я приехал к ней домой, она села передо мной и говорит: «Ну давай, пиши». А я не понимаю как, мне же нужны краски. А она говорит — нет, вот бумага и карандаш, строй лицо.

Однажды я взбунтовался, что не надо учить меня рисовать, мне надо научиться передавать эмоции на холст. Лариса отвечала, что нужно знать азы, а я спорил, что мне не нужны азы, я чувствую, но не могу понять, как это делать. Но в итоге мы вдвоем сидели и писали на одном холсте: она делала, как правильно — ровно строила лицо, а я портил. Она знает, как писать правильно, а я нет, но зато знаю, какую эмоцию мне хотелось там видеть. Мы вдвоем написали всю труппу театра и сделали выставку из 70 портретов.

03_«Демон — это я!»
Фото со съемок видеоэкскурсии «Культурный гид» по экспозиции выставки «Михаил Врубель» в Государственной Третьяковской галерее

— А живопись как-то помогает в актерской профессии или это совершенно параллельные занятия?

— Конечно, это параллельные занятия. Но когда я писал наших артистов, мне казалось, что я про них все знаю, ведь портрет — это очень интимная вещь. Ты сидишь и смотришь на человека очень-очень долго, всматриваешься в глаза, знаешь каждую морщинку и ресничку, долго изучаешь рот. А для артиста ведь лицо — самый яркий эмоциональный инструмент.

Например, тогда мы с Женей Цыгановым не были близко знакомы, у нас не было совместных спектаклей. А после того как я написал его портрет, у меня было полное ощущение, что я знаю все его тайны. И так с каждым артистом, с которым я мало знаком. Благодаря этим портретам у меня чувство, что я будто пробрался во что-то, куда нельзя было.

Сейчас, когда я хочу написать чей-то портрет, я сначала спрашиваю, могу ли я украсть фотографию и написать, потому что это интимно. Между натурщиком и тобой возникает что-то третье, чего не может быть в прямом общении, поэтому надо спрашивать, даст ли человек разрешение на вторжение в его пространство.

Живопись скорее не помогает в профессии, но те эмоции, которые дает сам процесс, влияют на работу уже на сцене. Это очень окрыляет, особенно если тебе понравилось, что ты создал.

Когда мы запускали спектакль «Дон Жуан» с Крымовым, я рисовал во время репетиций. Пока я сидел в ожидании, то писал портреты людей на небольших холстах. У меня 6 или 7 маленьких портретов с репетиций, мне от этого тепло.

04_«Демон — это я!»
Кадр из спектакля «Моцарт „Дон Жуан“. Генеральная репетиция» © РИА Новости

— А кроме портретов что-то пишите?

— Нет, не могу, не умею. Да я и портреты не особо умею, но тут хотя бы человек, а человек мне близок. Может, это связано с профессией: мы читаем пьесы, копаемся в судьбах людей, поэтому лицо мне ближе. А Лариса сказала, что я взял самое сложное, что вообще есть в живописи.

Например, я пробовал рисовать цветы — не получилось даже просто срисовать. Также я пробовал быть Ван Гогом, нарисовать поля пшеницы — не получилось, я не знаю к ним подход. А человека знаю: глаза, нос, рот — и поехали.

— Расскажите, как вы решили стать актером?

— Я не мечтал стать актером ни в детстве, ни подростком, ни даже когда приехал в Москву. Я просто хотел стать артистом и влиться в диаспору этих людей. Мне сказали, что артисты учатся в ГИТИСе, я и пошел туда. Какое-то стечение обстоятельств, мне кажется.

У меня не было плана, я просто в какой-то момент сказал, что переезжаю в Москву, а что дальше — не было четкого ответа. Я шутя говорил маме, что меня зовет какой-то голос. А когда я приехал и увидел Каменьковича, то понял, что он меня и зовет.

— А как вы попали в театр Фоменко? Хотели туда сознательно или тоже совпадение?

— Меня воспитал Каменькович, и у меня не было мыслей уйти от него в другие руки. Когда мы закончили ГИТИС, и пришла пора поступать в театры, я ему сказал, что никуда не пойду, хочу остаться с ним. Но, конечно, мы все ходили по театрам. Это был 2011 год, тяжелые моменты в театрах, артистов только увольняли. В назначенные дни мы показывали свои отрывки, в театрах смотрели, но  нас никого не брали.

В итоге Евгений Борисович позвал меня на встречу в театр Фоменко, влиться в стажерскую группу. Там уже были ребята год, и меня с Федором Малышевым влили в их работу. Они тогда ставили «Русский человек на rendez-vous». Так я оказался в театре.

— У вас есть самая любимая или самая значимая роль, которую вы играли?

— Конечно. После «Русского человека на rendez-vous» Евгений Борисович начал делать спектакль «Дар» по Набокову и назначил меня на роль Александра Чернышевского — возрастная роль, драматическая, очень мной любимая. Спектакль, к сожалению, сняли ровно год назад.

05_«Демон — это я!»
Кадр из спектакля «Дар» © РИА Новости

Когда шли читки, в какой-то момент Евгений Борисович сказал, что, кажется, ошибся с назначением на роль, не получается. Это самое страшное, когда артисту говорят, что у него не получается. Я возражал — нужно время, идет процесс, репетиции. Во втором акте был предсмертный монолог персонажа, очень сложный, потому что непонятно, как умирать на сцене, как произносить предсмертные слова. У меня не получалось, потому что я не знаю как, Евгений Борисович не  знает, никто не знает. Было сложно, мы почти ругались, но в итоге я предложил не репетировать этот монолог, а подождать, когда он сам придет. Мы не трогали его, пропускали, и потом случилось... как-то само родилось, и я вроде бы справился.

Потом был «Сон в летнюю ночь», который я тоже очень люблю. Благодаря этому спектаклю соединилось три поколения артистов театра. Именно тогда я познакомился близко с Карэном Бадаловым, Галей Тюниной, Кириллом Пироговым — до этого мы ничего вместе не выпускали. Это было, кажется, на четвертом моем году в театре. И близкое знакомство с основоположниками театра, работа с ними — это стало для меня новой вехой в Мастерской.

У меня была роль эльфа, и поиски тоже были тяжелыми: непонятно, каким должен быть Робин-гоблин. Вроде бы это эльф, и у всех в голове тоненький голос и что-то маленькое, светленькое, ангельское. А тут назначают двухметрового басиста на эту роль... Потом Галя Тюнина говорила, что я на этой роли, потому что в эльфах тоже есть что-то демоническое. Я порой даже использую мизансцены Врубеля: могу сесть как «Демон сидящий» или сделать руки, как в «Демоне летящем».

— А есть ли такая роль, которую вы еще не сыграли, но очень бы хотели сыграть?

— «Демона» Лермонтова, банально. Сейчас я пристаю к Ване Поповски, нашему режиссеру, чтобы сделать «Демона», а он все никак не созреет. Правда, я так яро убеждаю, но не уверен, что хочу.

Еще я всегда говорю, что мечтаю сыграть Ромео, а когда меня спрашивают, почему, то отвечаю, что хочу любить на сцене и умереть. Конечно, каждый персонаж может любить, но когда мы говорим про любовь в литературе, то это, конечно, «Ромео и Джульетта».

В целом, у меня нет каких-то амбиций по ролям, хочется просто что-то тяжелое, большое, классное. Тут дело не в роли, а в союзе с режиссером, художником. Когда случается контакт всех людей, которые работают над спектаклем, тогда ты с удовольствием играешь свою роль, даже самую маленькую.

Думаю, я бы хотел сыграть больного человека, в театре или в кино, больного во всех смыслах — и физически, и морально, какого-то юродивого. Возможно, это связано с тем, что мне всегда говорят, что я такой красивый, и мне хочется эту красоту сломать и сыграть внутренним стержнем, а не внешними данными.

Наверное, самого Врубеля было бы интересно сыграть, потому что он был нездоров, но творил прекрасно. Вопрос, был ли он болен? Вполне себе вменяем, как сегодняшние люди. Или моего любимого Ван Гога. Что было у человека в голове, чтобы порезать себе ухо? Это интересно.

— Расскажите про опыт в кино: нравится ли вам сниматься и насколько отличается актерская игра на сцене от игры на экране?

— У меня сейчас был съемочный период, и я хотел сбежать в театр, потому что сниматься мне сложнее. В кино нужно делать здесь и сейчас, нет времени на репетиции и разговоры. В театре больше свободы: ты все время в поиске, даже после премьеры ищешь и можешь что-то изменить в спектакле: ты меняешься, и персонаж меняется вместе с тобой — это живая материя. В кино по-другому: все происходит в моменте, что сделал, то и осталось.

На последних съемках у меня был какой-то ад: я приходил домой, у меня болело все тело от напряжения — так напрягался, чтобы сделать хорошо. А потом я шел в театр, на спектакль, и было чувство, что я дома. Но в кино другая энергия, которая мне безумно нравится. Просто у меня нет огромного опыта, как владеть собой, чтобы так сильно не напрягаться. В кино другой ресурс, другая энергия, которую нужно тратить, я ее изучаю, ищу в себе, и мне интересно, но сложно. В театре не все, но многое изучено мною, поэтому мне там легче.

В кино очень страшно, когда перед тобой камера как глаз смотрит на тебя. Ты понимаешь, что за этим глазом сейчас съемочная группа, а потом будут смотреть тысячи людей, и это огромная ответственность. Это не 500 человек, которые сидят в зале на спектакле. И нет возможности поправить — сняли и все.

Опять же, если случился контакт с режиссером, то не так страшно. Например, я снимался в роли Хачатуряна в фильме «Танец с саблями». Режиссер — Юсуп Разыков — был прекрасен, я влюбился в него сразу, было полное доверие в обе стороны, и мне не было страшно, несмотря на то, что я играл Арама Хачатуряна.

То же самое было в сериале «Доктор Преображенский». Я работал с Сергеем Тарамаевым, он сам театральный артист, работал в нашем театре и знает, что такое артист, как к нему подходить и как ему сложно. Поэтому он очень трепетно относился к каждому на площадке. Встреча с такими режиссерами вдохновляет на работу.

— В завершение поделитесь ближайшими актерскими планами, в театре или в кино.

— Никаких. В театре я пока ничего не репетирую в этом сезоне. Я с радостью хожу в  театр, с радостью играю спектакли, которые у меня есть сейчас в репертуаре. В кино тоже пока ничего нет, все в ожидании. Вообще, наша профессия — это вечное ожидание, то густо, то пусто.

Когда снимали «Хачатуряна», одновременно был еще «Доктор Преображенский», а в театре — 22 спектакля. Это был квест, режим «выжить», но это было здорово, включились какие-то другие режимы. А сейчас затишье, зато занимаюсь другими любимыми делами: живописью, керамикой, просто дышу, хожу на выставки.