Момчило Мрдакович: «Я маменькин сынок»

О магии пленочного кино и о силе русского духа рассуждает бывший ассистент Эмира Кустурицы Момчило Мрдакович.

Момчило Мрдакович. Родился и вырос в Белграде. С 1981 года трудился ассистентом режиссера, работал с Эмиром Кустурицей над фильмом «Подполье». Совместно со Срджаном Драгоевичем написал сценарий ленты «Это я герой», который получил приз на Международном конкурсе драматургов. В конкурсной программе 35 ММКФ представляет свой первый фильм «Мамарош». Картина может стать последним сербским фильмом, снятым на 35-миллиметровую пленку. В Москву прилетел вместе с мамой, которой посвятил свой дебют.

– Начнем с главного вопроса: что означает это загадочное слово «мамарош», которым назван фильм?

– «Маменькин сынок». Если честно, я сначала думал, что это мой неологизм, а оказалось, что такое слово уже существует, правда, использовали его последний раз лет сто назад. Я сам мамарош и фильм посвятил своей маме. Главный его герой – тоже маменькин сынок, живет в Белграде и работает киномехаником. А когда начинаются бомбежки, он уезжают в Нью-Йорк, где становится свидетелем цифровой революции в кино.


– Вы росли таким же киноманом, как и ваш герой?

– Я жил рядом с фильмотекой в центре города - одной из самых больших в мире сокровищниц кино. Мне негде было играть, поэтому с детства, как другие на прогулку, я ходил смотреть кино. Причем ходил на три сеанса подряд: в 4, 6 и 8 часов вечера. И даже если это были немые фильмы. Даже если я был единственным зрителем во всем зале – традициям я не изменял. В детстве мне всегда казалось, что кино снимают боги, что этой работой не могут заниматься простые смертные. И мне потребовалось немало времени, чтобы понять, что режиссеры и операторы – обычные люди. Убедиться в этом мне помог

Момчило Мрдакович с мамой

удивительный случай. Когда я уже был юношей, на Белградский кинофестиваль приехал Микеланджело Антониони. Живой классик! Небожитель! И вот я слышу, как он спрашивает, где можно посмотреть матч с участием его любимой команды. Мне это показалось полным абсурдом. Как божество может интересоваться столь низкими земными темами? Антониони даже в пресс-центре умудрился найти телевизор и смотрел трансляцию матча, попутно отвечая на вопросы журналистов! Тогда я понял, что стать режиссером – это реально.


– Словом, «Мамарош» – автобиографическое кино?

«В детстве мне всегда казалось, что кино снимают боги, что этой работой не могут заниматься простые смертные»


«Если цифровое кино – это телевидение на большом экране, то кинопленка – это живой гипноз»

– В общем да. Но на самом деле я многое придумал, это такая киношная магия, мошенничество режиссера. Например, эпизод, когда мой герой прогоняет полную негритянскую женщину со скамейки. Это моя выдумка. Эта сцена для меня – символ того, как тяжело выжить в Америке, когда тебя даже с последней скамейки и то сгоняют. Ты должен всегда бороться за свое существование. Но конечно, в фильме много автобиографичных моментов – полностью про меня. Мне, как и герою, безумно жаль, что пленка уступает место цифровым технологиям. Это совершенно иное восприятие фильмов. Если цифровое кино – это телевидение на большом экране, то кинопленка – это живой гипноз.

– Фильм затрагивает болезненные для сербского зрителя моменты истории, но и россияне очень живо на них реагируют. Что любой зритель, вне зависимости от национальности, должен увидеть в этой картине в первую очередь?

– Наверно, то, что можно выйти из любой ситуации, если относиться к жизни с оптимизмом. Поэтому нам не хотелось сгущать краски. Наоборот, мы хотели показать, что даже в тяжелом положении люди могут оставаться внимательными друг к другу, не терять обаяния и улыбки. Наверняка и в вашем кино есть смех сквозь слезы. Потому что сложности действительно легче пережить с улыбкой. В Восточной Европе именно так относятся ко многим трудным жизненным ситуациям. Все остальное – это уже шекспировские страсти. И пусть у критиков

Кадр из фильма «Мамарош»

трагедия считается мощным жанром – я лично убежден, что снять комедию намного сложнее. Особенно лирическую, когда никто не поскальзывается на банановой кожуре, а весь комизм заключен в словах и действиях героев.


– В финале фильма появляются кадры из советской комедии «Веселые ребята» – проецируются на панораму ночного Нью-Йорка. Что это означает?

– Это можно назвать прививкой оптимизма Нью-Йорку. Можно назвать признанием в любви к фильму, который мы с мамой смотрели несчетное количество раз. Но скорее это посвящение Америке и России. Я хотел соединить в кадре эти две страны и показать, что, куда бы ни заводили их разногласия, они должны быть едины. Только вместе можно сделать что-то стоящее.

– Какая роль при этом отводится России? Что наша культура, по-вашему, может дать современному миру?

– Невероятное ощущение полета. Духоподъемность, если хотите. В подземном переходе в Париже я видел, как выступает русский хор, и меня это потрясло. В том пении была такая сила духа, которая действительно поднимает, окрыляет. Люди поют глубоко под землей, а уносят – в небеса. Я хотел бы, чтобы у зрителей оставалось такое же ощущение полета от моего фильма.