Теодор Курентзис

о девятой симфонии

Бетховен и миллионы

В недавно вышедшей книге «Шмоцарт» композитор Борис Филановский вспоминает стихи Вячеслава Иванова, посвященные Торжественной мессе Бетховена:

В дни, когда святые тени
Скрылись дале в небеса,
Где ты внял, надзвездный гений,
Их хвалений голоса?
<...>

Филановский остроумно замечает, что написаны-то они как раз на мотив «Оды к радости» из Девятой симфонии. Можно добавить: заключительная строфа, где герой «слиться с воинством эфирным/человечество созвал», — тоже явно отсылает к Девятой. Месса и симфония близки по образному строю, музыкальному языку и времени создания — окончены соответственно в 1823 и 1824 годах. Бетховен главным своим сочинением называл именно Торжественную мессу; потомки назначили таковым симфонию, причем из ее монолитного тела выделили финальную «Оду к радости».

К радости

Ввести в симфонию хор и солистов, в последней части фактически написав кантату, — но подчинив ее логике развития четырехчастного цикла, — это двести лет назад было смело. Выбор в качестве текста «Оды к радости» был сущим анахронизмом: по словам Ларисы Кириллиной, автора двухтомной монографии о Бетховене, «трудно было выбрать менее подходящий момент для воспевания идеалов Просвещения, с которыми у современников неразрывно ассоциировалось это знаменитое стихотворение Шиллера. Какая радость, какое братское единение человечества, когда в Австрии и Германии действуют трибуналы по расследованию “революционных беспорядков”, когда цензура вымарывает у лирических поэтов самые невинные строки <...> и, наконец, когда государствами, участниками Священного союза, была демонстративно подавлена назревавшая в Испании демократическая революция?»

© Бетховен выступает перед друзьями в Вене, Getty Images Russia

Все же стихи Фридриха Шиллера были, возможно, самым правильным текстом для сочинения, которое задумал Бетховен. «Оду к радости» знали все, кто читал по-немецки. Она могла быть трактована как оптимистическое утверждение вечных идеалов в смутные времена, приобретая для слушателей заманчивый диссидентский ореол, подобный тому, что ранее обрела опера «Фиделио». «Ода к радости» была популярна среди композиторов, и Бетховен был далеко не первым, кто использовал ее (и не последним: во второй половине века одноименные кантаты написали как минимум Чайковский и Масканьи), хотя и впервые сделал ее частью столь масштабного замысла. Наконец, Бетховен слишком долго вынашивал замысел положить эти слова на музыку: впервые он высказал такое намерение еще в 1792 году.

К избранным

Исполненная в Вене 7 мая 1824 года, Девятая симфония в целом и финальная «Ода к радости» особняком — никогда не воспринимались как явление исключительно художественное. Не всякое искусство является политическим или поддается политизации, но произведения подобного идейного прицела и масштаба, как Девятая, не могут не стать политическими. В минувшие два века ее последовательно апроприировали радикально несхожие идеологические системы: она звучала как символ величия государственной машины и символ сопротивления ей, выдерживая, как кажется, любые перепады этических температур.

Симфония исполнялась в Москве осенью 1918 года и спустя 18 лет на празднествах, посвященных принятию сталинской Конституции. Вильгельм Фуртвенглер дирижировал ею на дне рождения Гитлера в 1942 году.

«Ода к радости» была гимном объединенной немецкой олимпийской команды в 50-60-е и непризнанного южноафриканского государства Родезия. Китайские студенты включали ее на площади Тяньаньмэнь во время протестов весной 1989-го.

В сочельник того же года симфонию играли в честь падения Берлинской стены: дирижировал Леонард Бернстайн, оркестр и хор составляли музыканты из Мюнхена, Дрездена, Нью-Йорка, Парижа, Ленинграда и Лондона.

Морис Бежар, чьим хореографическим работам всегда был свойствен пацифистский пафос всеобщего единения, в 1964 году поставил на музыку Девятой симфонии один из лучших своих балетов. Советские власти даже имели намерение перенести его на сцену Большого театра СССР.

В аранжировке Герберта фон Караяна она стала гимном Совета Европы, а затем и Евросоюза — без шиллеровских слов. Официальный сайт союза гласит: «На универсальном языке музыки этот гимн выражает европейские идеалы свободы, мира и солидарности».

Пристрастие к этой музыке понятно. Во все времена и эпохи Девятая симфония привлекала прежде всего масштабом, физическим ли, идеологическим: это во всех смыслах очень большое сочинение. Более часа звучания; участвуют оркестр, хор и четыре солиста. Можно упиваться одним лишь актом исполнения, трактуя его как мистериальное действо. Упиваться величием, интроецируя его на себя. Доводить себя до экстаза вакхическим prestissimo (то есть исполнением быстрым, насколько возможно) последних тактов.

Текст, перемонтированный Бетховеном, фактически апеллирует ко всему человечеству: в русском переводе Миримского знаменитая строка рефрена звучит «Обнимитесь, миллионы! Слейтесь в радости одной!». Обращение к массам при наличии внушительной массы одних только исполнителей (не говоря о чисто музыкальной аффектации) могло служить преображению всех, кто эту музыку услышит. Теми, кто принимал Девятую симфонию на вооружение, владела идея создания нового человека, способного переустроить мир.

© Людвиг ван Бетховен за работой, гравюра, Getty Images Russia

Девятая симфония — светское сочинение, но финальная «Ода», в особенности тот раздел, где и звучат слова «Обнимитесь, миллионы», хитрым образом апеллирует к традиции католических и лютеранских песнопений, избегая стилизаций. Эта коллективная молитва словно бы совершается в экуменическом храме и открыта носителям любых верований и убеждений. Поэтому с Девятой симфонией стали возможными множественные идеологические метаморфозы (и прямые подтасовки: в 1930-е в советской музыковедческой литературе закрепился ложный тезис, будто Шиллер сочинил «Оду к свободе», но по цензурным соображениям был вынужден заменить в тексте «свободу» на «радость»). Потому, например, подобной популярности не удостоена написанная на канонический текст Торжественная месса Бетховена, чьи художественные достоинства ничуть не меньше.

К миллионам

Девятая симфония отнюдь не считалась понятной так называемому широкому слушателю, да и сейчас является таковой вряд ли — если брать сочинение в целом, а не одну-единственную музыкальную тему из финала.

Ее-то Бетховен нашел гениально, она-то и ушла в народ. Под звуки «Оды» вот уже столетие празднуют Хогманай шотландцы, и в те же предновогодние дни ее слушают немцы и японцы — среди последних бетховенская мелодия особенно популярна. Автор этого текста впервые услышал тему «Оды к радости» отнюдь не во время исполнения Девятой симфонии, а на репетициях рождественского школьного спектакля — как потом выяснилось, концертмейстер нашел сборник песнопений, изданный некой лютеранской общиной:

Пой с сынами славы всеми,
Воскресенья песнь воспой.
Грех, несчастье, смерти бремя
Прошлое взяло с собой.
Эта слава превосходит
Все, что может видеть глаз.
Все, о чем святые молят,
Все исполнилось в тот час.

В подобных сборниках есть довольно много текстов, которые легко ложатся на музыкальную тему «Оды к радости» — и, скорее всего, специально под нее и написаны.

Тема универсальна: накрепко въедается в уши, сравнительно проста для воспроизведения даже далеким от музыки человеком и в то же время несет патетический заряд.

Эта аномальная популярность-въедливость бетховенской темы дает основания говорить, что Бетховен был слишком успешен в написании мелодии, которую действительно могло бы спеть все человечество.

Густав Леонхардт в свое время восклицал: «Эта “Ода к радости” говорит о пошлости! И текст! Совершенно ребяческий!» Эстебан Бух в нашумевшей книге «Девятая Бетховена: политическая история» продолжил: «То, как человек смотрел на Девятую симфонию... зависело от того, что он понимал под Элизиумом [о котором поется в финале. — прим. автора]: все люди должны быть братьями или все не-братья должны быть уничтожены».

Тема веет где хочет, в преображенном виде являясь то в финале Девятой симфонии Шуберта, то под занавес Третьей Сибелиуса. О влиянии на европейскую музыку последней бетховенской симфонии — и поздних сочинений Бетховена вообще — написаны сотни исследований. В более широком смысле — Девятая симфония стала восприниматься как модель для музыкального сочинения, которое планировалось автором как вместилище не просто «больших», но «наибольших смыслов».

Этой модели с очевидностью следовал Густав Малер в Восьмой симфонии, названной современниками «Симфония тысячи исполнителей». Ее наверняка имел в виду движимый все той же идеей преображения человечества Александр Скрябин, когда задумывал свою «Мистерию». В Советской России модель Девятой симфонии, хоть и с оговорками, была сразу взята за основу в трудном деле изобретения «советской симфонии»: разомкнутая драматургия «от тьмы к свету» и непременный славильно-хоровой финал встретятся во Второй и Третьей симфониях Шостаковича, в драматической симфонии Шебалина «Ленин» и «Реквиеме памяти Ленина» Кабалевского (это тоже симфония, Третья). Приключения Девятой симфонии Бетховена в раннем СССР описаны в книге Марины Раку «Музыкальная классика в мифотворчестве советской эпохи».

Отметив сейчас 250 лет со дня рождения Бетховена, человечество очень скоро — в 2024 году — отметит 200 лет со дня премьеры величайшего музыкального произведения в своей истории. Ноты не изменятся; не так даже важно, на каких инструментах, исторических или современных, ее будут повсюду играть и сколь масштабные акции приурочат к юбилею главные филармонические институции мира. Куда важнее, в каком глобальном политическом, социальном и этическом контексте «Ода к радости» будет звучать в свой юбилей.

Плей-лист

Байройтский фестивальный оркестр и хор, дирижер Вильгельм Фуртвенглер. Солисты Элизабет Шварцкопф, Элизабет Хёнген, Ханс Хопф, Отто Эдельманн. Запись концерта от 29 июля 1951 года (с отдельными фрагментами, записанными на репетиции)

The London Classical Players, The Schütz Choir Of London, дирижер Роджер Норрингтон. Солисты Ивонн Кенни, Сара Уокер, Патрик Пауэр, Петери Саломаа. 1987

Orchestre Révolutionnaire et Romantique, Monteverdi Choir, дирижер Джон Элиот Гардинер. Солисты Люба Оргонашова, Анн Софи фон Оттер, Михаэль Шаде, Франц Хавлата. 27 июля 1996

0
0

Бетховен после Бетховена

О великих композиторах, испытавших глубокое влияние маэстро

Бетховен кроме Бетховена

Рассказ о малоизвестных шедеврах композитора

Главный редактор

Александр Богословский

Арт-директор

Николай Шляхтин

Текст

Иван Петров

Илона Ковязина

Екатерина Добровольская

Корректор

Лидия Ткачева

Редакция VTBRussia.ru

Александра Лаврова

Екатерина Майорова

Теодор Курентзис
про Девятую симфонию

«После эсхатологической интродукции и апокалиптического речитатива, где мы не слышим слова, а только их воображаем, наступает конец времен музыки, наступает этот священный момент погружения в мировую тишину. Тишину, которая приходит как новый шанс. Молчание, которое говорит о существенном. Молчание, которое устанавливает новую коммуникацию энергии человечества. Тишина, которая бережно сочувствует. Тишина, которая терпит. Живые и мертвые в одной тишине. Тишина надежды на весь космический холод. И тогда начинается знаменитая тема, как будто она всегда играла в нашем сознании, но только сейчас мы ее начинаем ощущать.

Ода не нарушает штиль. Она возникает из тишины. Как будто она всегда была там... И вот со сверхинтуицией мы начинаем предчувствовать ее. Как новая клетка, которая приходит к жизни из небытия. Как первое растение, которое откликается на тихий вызов весны. И сейчас она поется всеми людьми, живыми и мертвыми, которые находились, побратимые в тишине. В этом мраке ожидания нашего молчания мы конструируем луч любви и сочувствия, которые есть единственное наше оправдание, что мы остались живы в таком мире. Эта тема — намоленная потерянная нить, которая нас переносит из лабиринта нашей жизни в другую концепцию существования. Эта жизнь — гонка, где выигрывает тот, который приходит последним. Поражение славно нас объединяет.
Композитор научил нас тишине, там мы больше никогда не будем одни. И кто сказал, что там нет музыки? Просто там возможно почувствовать ее другими органами. И это не аппараты той коммуникации, которую нам веками внушали. А сверхчувство трепета, которое нам позволяет вдохнуть мир в ином пространстве. Тема вырастает, начинает сиять в мире идей, где тают все значения и одно переходит в сущность другого под сильный запах ностальгии, любви и прощения, и они уже бессильны означать то, что раньше. Она ближе приходит к нам или мы приходим ближе друг к другу и по-другому реализуемся. Какими слепыми были мы все это время, какими слепыми мы были, не видя. И ангельское пение — больше не абстрактное выражение, а энергия-идея, которая вырастает внутри нас, чтобы спасти мир от своей собственной руки.
Бетховен — первый враг того мира, что проповедует легкий подход к радости. Композитор вызывает всех нас к восстанию для установления новых архитектурных законов. Архитектура восстания. Восстание к архитектуре. Все революционеры в истории, которые победили, стали диктаторами. Революция и свобода — за тех, кто проигрывает. Он вырвал первую страницу третьей симфонии, посвященной Бонапарту, и яростно топтал ее в своей комнате. И вместе с ней топтал все протоколы политиков, которые впоследствии под предлогом высокой идеи оскверняли его музыку для осуществления своих неискренних, лукавых целей. И вот это полифоническое восстание портит праздник всех корыстолюбивых пользователей «Оды», с непониманием смотрящих в лицо человека, который ведет смертельный бой с его судьбой. Который усложненные полифонические течения выводит в унисон смерти. Поражение… И только тогда мы свободны. Радость…»