Кропотливая работа

28 декабря 2011

Инна Соловова, реставратор: «Я отношусь к рисунку как врач к больному, и радуюсь, когда удается его вылечить»

На пресс-конференции журналистам демонстрируют рисунки Николая Ге. Фото: Александр Панов.О том как готовились картины Николая Ге к выставке в Государственной Третьяковской галерее  корреспонденту vtbrussia.ru рассказала реставратор Инна Соловова.

С чего начинается реставрация?

– Начало очень простое – хранители компонуют выставку и решают, какие произведения будут экспонироваться. Потом приглашаются реставраторы, и мы смотрим, стоит ли с рисунком работать или он еще подождет лет десять. Совет из реставраторов и хранителей дает задание, что нужно сделать с бумагой – осветлить, зафиксировать, удалить пятна или что-то еще. После этого происходит фотофиксация – обязательно нужно знать, каким поступил к нам рисунок. Эта фотография помогает, ни дай Бог, не навредить. А потом начинается работа. После ее окончания, вновь собирается совет в том же составе. Мы прикладываем фотографию до, делаем фотографию после. Дальше рисунок идет или в экспозицию, или в хранение.

Потом работы попадают в отдел, как решаете, кто за что возьмется?

– Сначала рассматриваем их. Когда в отдел поступают 20 произведений, стараемся распределить – кому что нравится. Здесь как с человеком, если не складываются отношения – работы не получится.

Много ли работы предстоит с Ге?

– Работы много. Потому что к каждому рисунку – индивидуальный подход. Трудно сказать сколько, постараемся успеть к сроку. Но прессовать придется все, а если и клеить, то тут одна стабилизация – на месяц. Мы отобрали самые сложные вещи, но и их довольно много. Только иллюстраций к рассказу Толстого «Чем люди живы» – 17 штук.

А с Ге большие сложности?

– Есть желание не очень вторгаться. Но есть один рисунок, который почти сплошь покрыт желтыми пятнами. Как его выставлять – я не знаю. Некоторые разрывы просто необходимо укрепить. Если говорить о «Чем люди живы» – там легкая реставрация, нужно просто снять с паспарту. А вот с «Распятием» и фигурами – сложно. Когда Ге делал завершенную вещь, например, «Моление о чаше», он закреплял, как следует. А наброски и хранил соответствующе – нарисовал и бросил. Вообще, реставрация идет нормально. Но, честно говоря, надоел он, сил нет никаких! Нужно делать быстро, а работа идет сложно. Почему – никто не может понять. Очень много пятен, края с плесенью. Сами рисунки большого формата. А чем больше размер, тем сложнее реставрировать. Одно дело маленький лист перенести, другое – метровый. Нужны четыре руки. А где четыре руки, там опасность что-то сделать не синхронно. Опять же у нас одна ванна, мало больших кюветов. А значит один день – одна вещь. Параллельно идет подготовка Серова к выставке. Так что, тяжелая физически работа. Ге нам достался не в праздник, а в наказание.

Были какие-то неожиданные моменты во время работы?Два натурщика. Этюд. 1889. Бумага, уголь. 71,2х52,8. На обороте: Суд синедриона. «Повинен смерти!» (1892). Эскиз-вариант одноименной картины (1892, Государственная Третьяковская галерея). Сидящая фигура. Набросок. Фото: Александр Панов.

– Был один сложный рисунок из нашей коллекции. Я подняла архив и выяснила, что в 1970 году его отправляли в Питер на выставку. Явно был какой-то юбилей Ге. Рисунок реставрировали, а сейчас он потемнел до невозможности, и остались белые пятна. Пришлось снимать тонировки сорокалетней давности. В итоге делала не реставрацию, а перереставрацию. Рисунки из приобретенной коллекции (70 работ, приобретенных банков ВТБ для Государственной Третьяковской галереи в 2011 году – прим. ред.) – в первозданном состоянии. Они, в общем, неплохо смотрятся. Но помыть их нужно было бы все равно. Так они станут выглядеть посвежевшими. А бывает, видишь вещь, и она как будто говорит тебе: «Я умираю, я старею».

А вам самой нравится Ге-художник?

– Я его не понимаю, но и не отвергаю. В нем чувствуется академизм. Надо сказать, что живопись у него не радостная, и от рисунков плохая энергетика. Занимаемся им, и в мастерской стоит какая-то тяжелая атмосфера. Ведь художник рисовал, пропускал все через себя. Для того чтобы реставрация получилась качественно, нам нужно все это понять, прочувствовать. Другое дело, бумага у него хорошая. А вот, скажем, у Репина – плохая. Рисовал на всяких салфетках, манжетах. Отреставрировать невозможно. Ужас какой-то! Зато рисунки радостные.

То есть оцениваете художников с точки зрения «легко ли реставрировать»?

– Да! Вот, Брюллов – хороший, Орловский – тоже хороший. Верещагин – ничего, поддается реставрации.

«Приходится учитывать, какое было пищеварение у таракана времен Ге»

С чем сталкиваетесь чаще всего?

– Сначала снимаются мушиные экскременты, все, что оставляют мухи и клопы. Проще говоря, засиженное. А это целая наука. Например, полз таракан, который съел что-то плохое. У него не прошел процесс пищеварения, и он отринул эту пищу, то есть, она еще не обработана его желудочным соком. Второй вариант – если все у таракана прошло успешно и лежит кучкой. Даже с такой ерундой можно провозиться неделю или две. Каждое пятнышко приходится удалять химически. А удалить необходимо, иначе при увлажнении все войдет в бумагу. Так что приходится учитывать, какое было пищеварение у таракана времен Ге. Конвейера не получится: где-то тараканы бегали, а где-то клопы. А у них больше кровосодержащего…

То есть вам еще и энтомологом нужно быть.

– Да. Но самая распространенная проблема – пожелтение. Бумага реагирует на сероводород в воздухе. И чем она хуже, тем быстрее.

На первый взгляд кажется, что это из области фантастики – изменить цвет бумаги, тем более, мыть такую зыбкую вещь как графика.

– Есть разные техники. Например, графитный карандаш можно спокойно опускать в воду и не бояться, что с красочным слоем что-то станет. Бумага полежит в ванночке с дистиллированной водой, и желтизна осядет как чайная заварка. Если не получается, то используется химия, а потом ее нужно будет выводить.

А как поступаете при серьезных утратах красочного слоя?

– Тут есть профессиональное табу. Например, мы не знаем, как работа выглядела изначально – нет старой фотографии. В этом случае или вообще не трогаем, или дорисовываем под общий тон, но чуть-чуть уходяще. Исходим из того, чтобы восстановить целостность восприятия. Чтобы обыватель не ткнул пальцем: «Не хватает кусочка». Границы вторжения определяются на совете. На каждую вещь заводится карточка, как у врача. Там описание сохранности, что было сделано. И ощущения близки к ощущениям врача. Хотя пациент и не совсем живой. Есть общие принципы, но к каждому нужен индивидуальный подход. Я отношусь к рисунку как к больному, и радуюсь, когда удается его вылечить.

«Сидит Михайла, сложивши руки на коленках, глядит вверх, улыбается». 1886. Бумага, литографский карандаш. 38,8х32,7. Фото: Александр Панов.«Трепет возникает от академизма работы, от хорошей вещи. Не имеет значения Верещагин это или Пупкин»

А как давно вы работаете в Третьяковской галерее?

– Лет 20. С детства я знала, что сюда приду. Сначала мне предложили пойти на Крымский вал заниматься живописью. Я тогда вообще не понимала, что такое графика. Но на Крымском валу – послереволюционный период: Дейнека и даже группа «Митьки». Я пришла и поняла, что это не мое. Решила, что буду ждать места. Прошел год, и мне сообщили: «Живопись не освободилась, есть место в графике. Ты пока посиди здесь немножко». Я просидела месяца два, и место освободилось. Но изменить графике уже не смогла. Поняла, что живопись – это только масло, а графика – все остальное: акварель, темпера, пастель и многое другое.

А первую свою работу помните?

– Гравюра. Самое простое. А потом дали акварель Поленова.

С годами трепет перед работами пропадает?

– Сохраняется обязательно. Конечно, наш фонд не однозначный. Есть шедевры, но есть и «почеркушки». Например, Верещагин куда-то ехал и делал зарисовки. Их тысячи. К ним трепет меньше. Трепет возникает от академизма работы, от хорошей вещи. Не имеет значения Верещагин это или Пупкин. Вот так. Что вам еще рассказать?

Ну, расскажите, как вам живется с таким умением?

– Честно говоря, плохо живется. Бывает, попадаю на выставку, особенно за границу, а там уровень реставрации ниже, чем наш (говорю с гордостью!). Так вот, я не вижу целостности произведения. Сразу думаю: «Ага, вот тут не доделали, тут нужно подтянуть, тут, если это сделают, вещь погибнет и т.п.». Как мне это мешает! Вообще, с годами заметила вот что. В самом начале работы мне выдали Поленова. И я была в восторге. Потом Верещагин в руках, Серов, Врубель – это вообще невероятно. Тогда же меня поразило, что более опытная коллега не помнит, реставрировала она тот или иной рисунок, или нет. Прошло 20 лет. И вот к нам приносят произведение, а уже я не помню, работала ли с ним, или оно просто было в мастерской. Это не значит, что ко всем относишься как к потоку, просто проходит и все.
Поделитесь с друзьями:
Facebook Вконтакте Твиттер Одноклассники LiveJournal МойМир Google Plus Эл. почта
Подписаться на новости раздела «Культура»
Все новости