Борис Крюк: За час до эфира я начинаю сходить с ума

19 октября 2016
В чем загадка феномена игры «Что? Где? Когда?»

«Что? Где? Когда?» была великой игрой в те времена, когда в СССР существовало всего несколько каналов и у зрителя не было особенного выбора: все, по выражению Жванецкого, смотрели «в одно и то же окно». И она продолжает оставаться великой игрой сегодня, притом что конкуренцию вполне можно назвать бешеной!

В чем загадка этого феномена? И от чего Борис Крюк за час до начала эфира сходит с ума? Об этом и о многом другом — в эксклюзивном интервью Бориса Крюка VTBRussia.ru.

— Борис, скажите, пожалуйста, что помогает «Что? Где? Когда?» 40 лет оставаться на высоте? Или все происходит само собой и это настолько гениальная модель, что ей достаточно только не мешать?

— Я думаю, испортить можно все что угодно. С одной стороны, это действительно уникальная идея. Но вот вы говорите: сорок лет назад... А на самом деле все происходило постепенно. Она разрабатывалась, совершенствовалась. Мне кажется, основное, что должно быть, — чтобы игра соответствовала времени, оставалась современной в вопросах, формах. Появился Интернет. Наша игра действительно всегда шла в унисон со временем, где-то даже чуть-чуть опережая его. А что нужно делать для того, чтобы все это происходило? Нужно ею заниматься. Все время пытаться понять, чего ей не хватает. Эти усилия совершенно не заметны для зрителя. Точнее мы стараемся, чтобы зритель наших усилий не заметил. Мы проходили через разные истории. Был период, когда все было построено на личностях знатоков, затем на командах. А сейчас это противостояние с телезрителями. Такого ярко выраженного противостояния никогда раньше не было.

— Жесткого противостояния?

— Не совсем так. Телезрители становятся равными соперниками для знатоков. Прежде это была просто фамилия: кто придумал вопрос. А теперь появились свои академики — те, кто постоянно участвует. Среди знатоков — магистры, у телезрителей — академики. В данный момент у нас появилось уже четыре академика, играющих против знатоков постоянно, и с ними сложно справиться! Они обыгрывают знатоков. То есть я бы выразился так: идет период роста команды телезрителей.

— Чтобы уловить веяния времени, кто работает «антенной»? Когда-то Владимир Ворошилов разговаривал со всеми: с таксистами, официантами, уборщицами. Так он пытался узнать и понять, чего ждет народ. Теперь это, наверное, целый штаб аналитиков?

— Я не разговариваю с народом. Просто Ворошилов был довольно нелюдимым человеком. А у меня такое количество сотрудников и родственников, что мне к таксистам ходить не нужно.

«Антенной» так или иначе работаем мы все. Это касается и музыки, и выбора вопросов. Если от вопроса «несет нафталином», мы от него отказываемся. Все происходит интуитивно. Я отношусь к «Что? Где? Когда?» как к живому организму. Своему собственному. Если мне что-то не нравится, я пытаюсь это лечить. Ничего не беспокоит? Не трогаю.

Я хотел бы в этой связи обязательно сказать о своей благодарности спонсорам. Банку ВТБ — за то, что ко мне прислушиваются и идут навстречу по всем вопросам. Раньше я не знал такого взаимопонимания, такого доверия, мне постоянно приходилось преодолевать какую-то стену, что-то доказывая людям, которые ничего не понимают, но спорят. И роль телезрителя сразу же пошла в рост! Некоторые телезрители превратились в узнаваемых героев. Они проявляют свои характеры. Как, например, академик Жанна Полянская. Это свой игрок в чужой команде, она в глубине души всегда за знатоков...

— Все-таки это прежде всего игра или телевизионный бизнес?

— Игра. Конечно, игра! По большому счету она так и не стала международной. Вмешивается язык. В одном языке присутствует вот такая игра слов, в другом — нет, очень многое строится на синонимах. А главными так и или иначе в нашей игре остаются вопросы. Если они будут неинтересными, никто не будет смотреть! Независимо от того, смогут на них ответить знатоки или нет. Им может оказаться неинтересно обсуждать: то ли оттого, что слишком просто, то ли оттого, что слишком сложно, то ли еще по какой-то причине. Но это сразу же влияет на все!

Характерный пример в этом смысле — 13-й сектор. К нему мы не прикасаемся. Как телезритель спрашивает, так все это и звучит.

Борис Крюк с супругой Инной перед началом церемонии вручения премии «ТЭФИ-2011» © Станислав Красильников, ТАСС — Этот сектор вы придумали.

— Да! Его постоянно обсуждают. «Давайте его наконец уберем!» Он уже всех замучил. А в принципе, если не заниматься вопросами, у нас все превратится в один сплошной 13-й сектор!

— Однако вы не убираете.

— А я не убираю. Это как лакмусовая бумажка. Во-первых, это единственный указатель на прямой эфир! Допустим, я сижу дома, хочу задать вопрос, задаю, и он сыграет. И с удачным вопросом здесь, в 13-м секторе, каждый может стать героем. И в своих глазах, и в глазах друзей и знакомых. Это ведь так же здорово, как выиграть в «Спортлото».

— Как вы вообще руководите игрой, будучи не азартным человеком? Как это возможно?

— Я не азартный человек?!

— Вы сами однажды рассказывали, что вам неинтересно искать ответ на вопрос, вы сразу же стараетесь его прочитать.

— Нет, я очень азартный человек! Я больше таких азартных и не знаю... Даже среди знатоков. Только Козлов и Аскеров могут сравниться! Просто моя азартность проявляется немножко по-другому. Да, мне неинтересно отвечать на вопрос. Мне интересно понять, есть ли во всем этом какая-то мысль. Вот почему я тут же смотрю ответ. Иногда стоит все перевернуть и спрашивать то, что содержится в ответе, а ответом сделать то, что звучит в вопросе, и получится намного ярче, увлекательнее...

— В таком случае вы обречены разыгрывать свои эмоции. Эмоционально вы уже не вовлечены в обсуждение, вы знаете ответ!

— И это я буду опровергать тоже. Ответ знают очень немногие. Единицы. Я, редактор, оператор, режиссер. И нам всем даже интереснее смотреть. У меня есть идея, которую я пока придерживаю: подожду, когда разовьется интернет-телевидение. И там я хочу дать возможность зрителю смотреть игру в двух вариантах: зная ответ на вопрос и не зная его. С классическим телевидением это осуществить невозможно. Да, есть люди, которым нравится самим посидеть-подумать-пообсуждать. Но наше смотрение гораздо более захватывающее. Ты видишь, как знатоки «пробегают» мимо ответа...

Например, когда я прихожу на отборочные туры знатоков и не знаю ответов, мне как-то совсем неинтересно за всем этим следить. Для меня их обсуждение превращается в какой-то интершум: они что-то галдят, а есть ли в этом какой-то смысл, непонятно. Я бегаю к редактору, заглядываю в ответы, поскольку вопросы для всех команд, которые сменяют за столом друг друга, одинаковые — к третьей или четвертой игре я уже успеваю запомнить все наизусть. И тут мне становится по-настоящему интересно!

Поэтому я не уверен, что, не зная ответа, смотреть игру интереснее, чем зная...

— Может быть, это просто какая-то ваша личная особенность?

— Может быть...

— Почему-то мне кажется, что это равнозначно тому, чтобы смотреть футбольный матч, зная, каким будет счет на табло.

— Ни в коем случае! Абсолютно неверное понимание. Я не знаю результата! У меня результат — ответят знатоки или нет! В этом же заключается смысл: не в том, что представляет собой ответ на вопрос, но в том, ответят ли знатоки! Я вижу все иначе, зная ответ, в другом ракурсе, под другим углом, я слышу, как кто-то из знатоков сказал правильную вещь, но за это никто не зацепился, они ушли в другую сторону...

— В «Что? Где? Когда?» многое зависит от ведущего. От вас. Что вам нужно, чтобы быть в тонусе?

— Это какая-то загадка... В том числе и для меня самого... Самое тяжелое время для меня — примерно за час до эфира. Пока идут репетиции — а в день эфира они идут, как правило, около трех часов, — я отвлекаюсь, я занят делом. А когда уже начинает собираться зал и мне становится нечего делать, я начинаю сходить с ума... Я хожу и всем сообщаю, что сейчас уйду отсюда!

— И вам верят?

— Нет, конечно!

— Может ли такое случиться: ведущий провалил передачу?

— Естественно.

— И с вами такое было?

— Было.

Члены команды знатоков Александр Журбин и Михаил Барщевский во время весенней сессии игр 2005 года, приуроченной к 30-летнему юбилею «Что? Где? Когда?» © Наталья Нечаева, ТАСС — Что такое провал в вашем понимании?

— Если я ничего не добавил. Не смог. Одно дело — уйти в тень осмысленно и не мешать знатокам в какие-то моменты. И совсем другое — когда ты не можешь, не видишь для себя возможности проявиться. Я всегда за нее хватаюсь: если есть к чему придраться, обсудить...

Провалом я бы также назвал ошибочные решения. Те, которые действительно были ошибочными. Правда, были случаи, когда и телезрители, и знатоки считали, что я принял ошибочное решение, а я до сих пор так не считаю. Например, этой весной все в один голос твердили, что я чокнулся, засчитав ответ команде Аскерова. (Вопрос заключался в разнице между знанием и мудростью по мнению британского журналиста на примере помидора, фруктового салата и овощного салата.) Я даже и сам немного в себе засомневался, а потом прислушался. К своему внутреннему голосу. И на следующей игре ко мне подошли люди и стали говорить о том, что, «похоже, нас всех охватило массовое помешательство, а ты был прав». Там все было очень тонко. Ответ подразумевал объяснение. Все строилось на нюансах. Я не смогу уже вспомнить детали, это был знаменитый вопрос о помидорах, по поводу которого на следующий день пошутил и Иван Ургант: «С азербайджанцами лучше не спорить о помидорах».

— Но это как раз не провал.

— Да, это был не провал. Я просто говорил о решениях и о своих ошибках в решениях. О том, что не все, что кажется ошибкой, является ею на самом деле. Иногда бывает, что моя ошибка даже украшает передачу. Придает ей некую остроту, вызванную спорностью ситуации. Иногда я ошибаюсь, потому что в обсуждении знатоков слышал правильный ответ. Кто-то произнес его! И мое сознание это фиксирует. Я слышал ключевое слово, и у меня откладывается, что правильный ответ прозвучал. Мне вспоминается в качестве примера история с легкоатлетическими колодками. Они правильно ответили: «Колодки». Но затем почему-то решили добавить о колодках много лишнего, и с точки зрения физики их дополнения представляли собой полную белиберду. Зрители это слышали и не понимали, как я мог засчитать такой ответ!

Похожий случай приключился с березовыми вениками. Летчики брали с собой в полет банные березовые веники, чтобы, бросая их на воду, получить представление о расстоянии до воды. Я услышал от Василия Уткина слова «веники, брали с собой веники», отключился и пропустил мимо ушей то, что он произнес затем: «Они брали с собой веники, чтобы подкладывать их под попу ради мягкой посадки».

— Вы получаете после этого разгневанные письма?

— Обязательно. И в очень большом количестве. Правда, они до меня не доходят. Все остается у редакторов.

— Вас не интересует мнение народа?

— Самое главное мне передают на словах. Тезисно. Обычно это все-таки не претензии, а... вопросы: «Есть ли магнит под волчком?» или «Правда ли, что Друзь ушел от жены?»

— Как вы в принципе понимаете свою роль?

— Ну как... По-моему, тут все очевидно. Попытаться запутать знатоков, подтолкнуть к неправильному ответу... «Стакан или бутылка?» Напрягается. Потом все-таки решается: «Бутылка». А я, зная, что он прав, продолжаю давить: «У вас остается последняя возможность изменить свой ответ». И то же самое могу сказать, слыша неправильное: «Стакан». Видите, тут недостаточно найти верный ответ, нужно еще не позволить ведущему довести себя до ручки! Бывает, я иногда им и помогаю... Отчего это зависит? Я и сам не знаю!

— Кого вам особенно интересно цеплять, или, как выражается молодежь, троллить?

— Тех, кто цепляется. Аскерова, наверное. Он шипит, как раскаленный утюг, на который попала капля воды.

— Скажите, а вас никогда не посещало крамольное желание разрушить все до основания, чтобы создать совершенно новую игру?

— Зачем?

— Разрушение ради обновления — это же один из главных законов природы. Почему бы не последовать за ним?

— Гм, вы только что приводили в пример футбол. Вот и скажите мне: есть ли смысл полностью все изменить в баскетболе, сделать круглое кольцо квадратным и так далее. Для чего? Кому это может быть нужно? И главное, с какой целью? Существует игра. Со своей формой. Да, можно чуть-чуть менять правила. То по левой ноге определять офсайд, то как-то иначе, если мы проведем параллель с футболом. Словом, в каких-то нюансах — да, в общем и целом, глобально — зачем? Это же игра, а не телевизионная программа, возвращаясь к другому вашему вопросу. Наша игра может жить и живет без всякого телевидения. В нее играют везде, начиная со школ, на разных уровнях, во множестве городов и будут играть! А то, что вы видите на экране, — всего лишь надводная часть айсберга.

— Итак, противостояние со зрителями становится более акцентированным. Но насколько современный зритель, живущий в век гаджетов, зритель, которому приписывают недостаточную эрудицию по сравнению с советским временем, действительно может быть достойным соперником знатоку? Или вы его вытягиваете на определенный уровень, меняя местами ответ и вопрос, применяя множество других способов?

— Вы знаете, это очень большое заблуждение. Я вам больше скажу. Сейчас зритель намного эрудированнее, и с теми вопросами, над которыми цокали языком в восьмидесятых годах, сегодня справится каждый ребенок. Да, пожалуй, читают люди в общей своей массе уже меньше, хуже знают классическую музыку, изобразительное искусство. Но я не вижу и в этом какой-то крамолы. Если человеку станет интересно, с возрастом он все догонит. А вот скорость мышления... Она выросла в несколько раз.

Если вы сомневаетесь в моих словах, пожалуйста, у нас на сайте сохранились старые передачи. Летопись восьмидесятых, девяностых. С позиций сегодняшнего дня это уже детский сад. Команды школьников наших дней блистали бы там, причем без лишнего напряжения. За редким исключением. Да, в каждой из тех «антикварных» передач есть один-два истинно сложных вопроса. Но не более того.

И знатоки очень изменились. Это тоже принципиально другое поколение. Ребята, начавшие играть в «Что? Где? Когда?» с 10–12 лет, к нам приходят в 25–30. Представляете, насколько огромен их опыт? Они прошли через сотни тысяч вопросов. Отшлифовали приемы. Любой вопрос так или иначе раскладывается по типовой схеме, необязательно знать все, главное — уметь раскладывать. У всех этих способов решения на жаргоне знатоков есть свои названия...

А сравнивать зрителя восьмидесятых с современным — это примерно как сравнивать дома, в одном из которых два окна, а в другом — сто.